Новая опричнина

ИЛИ «СТРЕЛЬБА ПО-МАКЕДОНСКИ» ИЗ БУДУЩЕГО

А.И. Фурсов, историк

Новая опричнина, конечно же, будет нести на себе отпечаток уходящей эпохи, но в значительной степени она будет – если состоится– выстрелом из будущего. И чем дальше из будущего – а ещё лучше с двух рук, «по-македонски», – тем успешней.

1.  В 1565 г. великий русский царь Иван Грозный учредил опричнину. Эта организация, как и её создатель, были многократно оболганы в России (царской, советской, либеральной постсоветской) и, конечно, за рубежом. Естественно – поскольку кому же «в европах» и «в америках» понравится демиург самодержавия, со временем ставший конкурентом западного «треугольника» «капитал – государство – закрытые национальные структуры мирового согласования» (конспиро­, или криптоструктуры). Именно опричнина стала эмбриональной формой самодержавия и форма эта обладала настолько мощной инерцией/энергией, что, несмотря на сильнейшее сопротивление, на временные отступления, к середине XVII века, одновременно с вестфальским миром и английской революцией в Европе, отлилась в особый субъект русского и исторического развития.

Опричнина, явившаяся своего рода чрезвычайной комиссией, не была случайным вывертом русской истории. В данных исторических условиях это был один из двух возможных вариантов развития Московии: превращение страны либо в боярскую олигархию, русский (но очень русский) вариант Речи Посполитой, либо в едино(само)державную властную систему. Первый вариант вёл к последующему распаду олигархического государства – Россия не компактная Польша, а огромная и многонациональная (уже в середине XVIв.) страна. И, конечно же, к превращению в объект захвата для соседей с запада и с юга.

Второй вариант системно был более вероятным в силу нескольких факторов. Речь идёт, во­первых, о незначительном по объёму создаваемом совокупном общественном продукте, что предполагало наличие жёсткого распределительного контроля (в том числе, за уровнем потребления верхушки) из центра/верха – то есть центроверха; во­вторых, о внешней угрозе; в­третьих, о сложности стоящих перед властью задач и необходимости их срочного решения. Срочность, необходимость историко­стратегического рывка была обусловлена спецификой русского развития – не вглубь, а вширь, приматом экстенсивного развития над интенсивным, замедленностью темпов. Всё это в определенные моменты требует сверхинтен­сивного развития, рывка, который меняет судьбу, после чего страна, выложившись, опять замедляет свое развитие. Недаром китайцы называют Россию «э го» – «страна внезапных замедлений и ускорений».

На Руси к середине ХVI в. накопился целый ворох нерешённых с прежних времен задач, – киевских и удельно­ордынских, то есть системные условия, предпосылки были налицо. Не было субъектного условия – субъекта, способного реализовать системную логику, необходимость, решить назревшие задачи.

Институциональных средств решения этих задач не было; напротив, наличные институты работали на консервацию этих задач, на сохранение сформировавшегося в ордынскую эпоху «княжебоярского комбайна», то есть на боярско­олигархический вариант. Ещё более осложняло ситуацию если не полное отсутствие, то несформированность общественных групп, способных активно поддержать установление антиолигархического единодержавия, воплощающего общенациональные интересы, целостные и долгосрочные тенденции развития Большой Системы «Россия». Но и кланово организованная боярская верхушка – десятки и десятки кланов, с которой из­за недоформированности социальной структуры царь оставался один на один, – не выступала как единое целое, а потому её необходимо было уравновесить некой оргструктурой социально­новаторского типа, объективно выступающей в качестве оргоружия, эдакого властного гиперболоида. Такой гиперболоид и был создан; автор – инженер Грозный; конкретная форма – опричнина.

Опричнина была чрезвычайной комиссией, призванной преодолеть сформировавшийся в ордынское время, и во многом ставший залогом тогдашних успехов Москвы олигархический (княжебоярский) принцип, подавить его – результатом этого и стало самодержавие. Опричнина (в разное время от 3 тыс. до 5 тыс. человек) была квазиорденской организацией, в которой служили представители различных групп и рангов господствующего слоя, и которая, надстраиваясь над «остальной» Русью, почти обнуляла её органы власти – институциональные (прежде всего Боярскую думу).

Опричнина стала не только триумфом «чрезвычайки» над институтами, не только новым уделом­ордой над ними, не только эмбрионом самодержавия, но и важнейшим принципом власти в России, «заточенным» на преодоление­подавление олигархического принципа и порождающим самодержавие как принцип (форму в платоновском смысле) и реальность, как «волю и представление».

Со времён грозного царя опричный принцип постоянно присутствует в русской истории, встроен в неё, как и его антипод – олигархический принцип. Их материализации чередуются: опричный принцип подавляет олигархический, порождая самодержавие, последнее со временем расслабляется­олигархизируется, в результате возникает спрос на новую опричнину или, как минимум, на возрождение опричного принципа с малой или неявной его материализацией. Всякий раз, когда Россия сталкивалась с острой проблемой стратегического рывка в будущее, этот рывок осуществлялся на основе опричного принципа – осуществлялся в той или иной форме «чрезвычайки». Даже отмена крепостного состояния готовилась «чрезвычайкой» – Редакционными комиссиями, поскольку существовавшие институты работали против затеи АлександраII и его квазилиберального окружения.

2.  Широкомасштабно опричнина и опричный принцип являлись в русской истории трижды: во времена Ивана IV, Петра I и Иосифа Сталина. «Чрезвычайки» эти были разными.

Во­первых, если опричнина XVI в. была полной материализацией опричного принципа, то при ПетреI её торжество над институциональным принципом не было полным. Что касается Сталина, то он в значительно большей степени использовал опричнину как принцип, чем как организацию, заставляя работать на опричный манер в чрезвычайном режиме иные формы.

Во­вторых, каждая новая опричнина была более жестокой, чем предыдущая, в ней был больший процент тех, кого И. Солоневич называл «биологическими подонками человечества». И это естественно: чем менее здоровым является общество, чем более оно больно и порочно, тем более жестокие силы оно порождает для самоизлечения, для коррекции исторического курса, тем более жестокие методы использует, тем более мерзкий человеческий материал попадает в опричнину.

Если Иван IV имел дело с не очень больным обществом, то Петр I оказался в менее благоприятной ситуации, ну а Сталин так просто имел перед собой больное, гнилое, разодранное поздним самодержавием, мировой войной, революцией, гражданской войной и НЭПом мало способное к развитию общество.Если же говорить о внешнем, геополитическом аспекте, то каждая последующая опричнина возникала и как реакция на значительно более острую, сложную и тяжёлую для страны ситуацию. Опричнина Грозного развивалась в контексте Ливонской войны и набегов крымчаков; Петр I столкнулся со значительно более серьёзной угрозой; сталинский СССР в конце 1920–1930­х годов оказался почти в катастрофической ситуации тотального вражеского окружения.

РФ как в плане здоровья, а точнее, болезни общества, степени её запущенности, так и в плане внешних угроз находится в значительно худшем положении, чем сталинский СССР. Внешнеполитически у РФ нет стратегических союзников – одни «партнёры». РФ – более больное общество, чем нэповский СССР; кроме того, у большевиков был футуристический план, их режим был идеалистическим и устремлённым в будущее. У нынешней верхушки нет ни идеалов, ни устремлённости в будущее, ни, как следствие, стратегии борьбы за будущее. Она ориентирована на прошлое – в смысле, на утилизацию и прожирание достижений прошлых, то есть советских поколений.

Поэтому, если России суждено выскочить из исторической ловушки на основе мобилизационно­опричного проекта (а это единственно возможный вариант как с точки зрения логики и диалектики русской истории, так и с точки зрения складывающейся мировой ситуации – нового глобального передела, новой пересдачи Карт Истории со стиранием из неё ластиком проигравших), то новой опричнине, неоопричнине XXI в. суждено стать более жёсткой и репрессивной, чем сталинской, а возможно и всех трёх вместе взятых. Слишком много гнили, грязи и слизи накопилось с конца 1970­х годов, слишком изгадили страну за два поколения. Счищать придётся скорее всего, увы, с мясом и кровью– вот будет потеха для биологических подонков. Это потом их ликвидируют, как сделал Сталин в конце 1930­х годов.

Поэтому одна из задач неоопричнины– жёсткий контроль над самой собой, то есть использование элементов институционального принципа в реализации неинституциональной формы. И, естественно, ориентация на целостные и долгосрочные национальные интересы, прежде всего на интересы державообразующего народа, поскольку без него, как без стержня, и другим коренным народам исторической России не устоять перед напором иноземных Чужих и Хищников и их «пятой колонны».

В связи с реализацией национальных интересов необходимо отметить отличие опричнины Ивана Грозного и Иосифа Грозного от опричнины Петра I, грозненской опричнины от петровской. С какими бы издержками ни реализовывались обе версии грозненской опричнины, в конечном счёте они были национально ориентированы и стремились к реализации исторической самобытности России.

Петровская версия была иной. У неё была чёткая классовая ориентация, её целью было создание принципиально нового господствующего класса, намного более эксплуататорского и западоподобного («западоидного») социокультурно – и в этом плане противостоящего основной массе населения в качестве чуждого ей элемента не только классово, но и социокультурно. Инерция, приданная обществу петровской опричниной логически привела к нескольким десятилетиям хозяйничанья иноземцев при власти, к трансформации (в нарушение русской традиции) дворянства из служилого в привилегированно­паразитическое сословие (указ Петра III от 18 февраля 1762 г.) и к превращению крепостных в рабов в правление Екатерины II.

Иными словами, грозненские и петровская опричнины имеют различные классовую, цивилизационную и историческую ориентации– так сказать, традиционную и нетрадиционную. Поэтому уповать на опричнину вообще как на средство и способ решения наших сегодняшних проблем, когда мы оказались, как говаривал Иван Грозный, «в говнех», не стоит. Речь может идти только о грозненской опричнине, причём ни одну из её версий, даже самую близкую к нам исторически – сталинскую– повторить невозможно и не нужно.

Мы живём в другую эпоху, в более больном обществе, в более сложной геополитической обстановке. К тому же, мы живём в многократно более сложной, опасной и трудно прогнозируемой системно­исторической ситуации – ситуации системного кризиса капитализма, его слома/демонтажа и превращения в иную систему (или системы); превращения, которое захватит как минимум весь XXI век, и грозит обернуться новыми «тёмными веками» с сильным футуроархаическим привкусом.

Все три наши предыдущие опричнины протекали в рамках капиталистической эпохи, евразийским и мировым коррелятами которой в России были самодержавие и коммунизм.

Иван IV жил в эпоху зарождения капитализма в Европе и формирования первых планов Запада по установлению контроля над Россией, однако тогда историческая Россия ощущала внешнее влияние незначительно.

Реформы Петра I, если брать их международный контекст, приходятся на структурный кризис – переходный период от гегемонии Нидерландов к гегемонии Великобритании, первые шаги формирования закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления (в их первоначальной, масонской форме).

На порядки более сложной была ситуация Сталина. Структурный кризис самодержавия в России (кризис самодержавия), совпавший с мировым структурным кризисом: переход от британского цикла накопления к американскому и, соответственно, от гегемонии Великобритании к гегемонии США; мировая Тридцатилетняя война 1914–1945 гг. Кризис старых форм закрытых наднациональных структур и появление новых; структурный кризис капитализма и кризис западной цивилизации, который оказывал серьёзное влияние на самодержавную Россию, особенно на её деградирующую верхушку (по принципу «язычник, чахнущий от язв христианства» – К. Маркс).

Таким образом, мало того, что все три наши опричнины совпадали со структурными кризисами русской истории и были средством выхода из них, они ещё совпадали и со структурными кризисами в Европе/мире, были ответом и на них.

Сегодня мы имеем не структурный, а системный кризис, причём двойной: во­первых, кризис советского коммунизма, стартовавший в 1970­е годы – и как фазы русской истории, и как фазы мирового системного антикапитализма («постсоветский социум» есть не что иное, как самовоспроизводящийся процесс разложения позднесоветского общества); во­вторых, кризис капитализма. Взаимоналожение этих кризисов, срежессированное глобальной корпоратократией в виде управляемого хаоса и её советским сегментом и разрушило СССР.

Поскольку русские кризисы «длинного XVI века» (1453–1648 гг.) были элементом европейских/мировых кризисов, наши опричнины органично вплетались в эти эпохи, причём разные мировые и русские эпохи формировали разные опричнины.

Особенность нынешней ситуации заключается в том, что возрождение в РФ опричного принципа может начаться не по линии столкновения неоопричнины и возникших за последние десятилетия деградантно­хилых коррумпированных институций, а по линии «неоопричнина грозненского типа против неоопричнины петровского типа». Насколько страшно это может быть в реальности, хорошо показано в романе О. Маркеева «Неучтённый фактор»; опричнина, сочетающаяся не с самодержавно­национальным, а с олигархическим принципом может оказаться крайне неприятной штукой. Разумеется, она не будет долговечной, но разрушить Россию при определённых условиях вполне может, тем более в условиях глобализации.

3. В нынешней ситуации новая русская опричнина должна будет решать проблему противостояния глобализации и «хозяевам глобальной игры». Какую форму властно­экономической организации можно противопоставить глобализаторам? Нацио­нальное государство? Едва ли.

Во­первых, оно неадекватно нынешней эпохе типологически. Во­вторых, противостоять глобализации способна политико­экономическая целостность с относительно современной технической базой и демографическим потенциалом 250/300–400 млн человек. Таких государств в мире всего три, причём одно из них скорее сумма штатов (бывших княжеств), чем единое целое. В­третьих, идея национального государства в значительной мере целенаправлено подорвана глобализаторами, сознательно бьющими по суверенитету, который они объявляют чуть ли не архаикой.

Реально противостоять глобализации и использовать в своих интересах её кризис («ступай, отравленная сталь, по назначенью») может политико­экономическая целостность, комбинирующая институциональные и чрезвычайные формы, способная существовать и как институт, и как сетевая структура, а в качестве института демонстрирующая качества, характерные для иных, чем государство, форм, например, для военно­религиозных орденов. Я уже не говорю об адекватной экономической базе, демографическом потенциале и устремлённости в будущее, то есть о наличии проекта будущего и футуристичности как социокультурной, психоисто­рической ориентации.

Речь идёт о политико­экономическом образовании, руководящей и направляющей силой которого выступает союз госбюрократий, неоорденских и сетевых структур. Я называю такие образования импероподобными (ИПО) – подобными империям, но не империями, поскольку эпоха последних ушла в прошлое и говорить надо не о реставрации, а о создании чего­то нового, временной (на период борьбы и кризиса) территориальной формой которого и будут ИПО.

Занимая обширную территорию, ИПО не должно довольствоваться ею. Оно должно создавать свои анклавы по всему миру, располагая их
в важнейших точках, как это делают опытные игроки в вэйци/го, при этом далеко не все анклавы должны быть открытыми и видимыми, лучше 50:50, как азимовские «академии» («foundations»); вспомним тезис Ленина о том, что наибольший успех приносит комбинация легальных и нелегальных форм. Нелегальная опричнина – чем не тема для размышлений? Помимо физического пространства ИПО должно активно осваивать виртуальное, пронизывая оба пространства своими сетями, способными существовать автономно от ядра по принципу ризомы (корневища).

Однако одно, отдельно взятое ИПО не сможет долго и успешно противостоять глобализаторам, нужен союз ИПО, их интернационал – здесь необходимо учитывать негативный опыт СССР, которому так и не удалось создать полноценную мировую систему, альтернативную капитализму. Чтобы Пятый Рим состоялся, ему нужен Пятый Интернационал, причём тактически, в краткосрочной перспективе в нём могут быть как левые, так и правые антиглобалистские режимы. Как писал всё тот же Ленин, взятие власти есть дело восстания, политическая цель которого выяснится после взятия. Ядро ИПО должно состоять из ВПК, армии, спецслужб и научных, а точнее, когнитивных (время науки как конкретно­исторической рациональной организации знания, похоже, подходит к концу) структур. Разумеется, все элементы этого «четырёхугольника» должны быть существенно модифицированы:

•развернуты в сторону своего имперско­государственного целого и его державообразующего народа, его традиций и ценностей (прежде всего: социальной cправедливости), а не в сторону «хозяев глобальной игры»;

•активно адаптированы к борьбе в условиях сетевого общества, принципиально являющегося обществом сетевой войны;

•ориентированы на будущее, а следовательно, руководствоваться не сиюминутными и вульгарно­материалистическими установками, а стратегическими и идеалистическими.

Именно неоопричнина должна создать такое ядро, особенно обратив внимание на модификацию спецслужб и науки об обществе. Дело в том, что и первые и вторая переживают затянувшийся кризис. Парадокс, но спецслужбы во многом до сих пор не адаптировались к монополярному миру, возникшему после окончания Холодной войны. В ещё меньшей степени они адаптированы к миру, в котором огромные массивы открытой информации серьёзно потеснили по весу, роли и значению закрытую, а отчасти даже и секретную информацию– многое можно вычислить, комбинируя дедуктивный и индуктивный методы аналитики.

Наука об обществе переживает кризис как содержательный (её дисциплины, её понятийный аппарат), так и организационный. Охваченная детеоретизацией, совпавшей с неолиберальной контрреволюцией 1980–2000­х годов и столкнувшаяся с огромным валом информации, наука на рубеже ХХ–XXI вв. оказалась в ситуации, отчасти напоминающей ту, в которой оказалась схоластика на рубеже XV–XVI вв., то есть в канун своей гибели. На повестке дня – задача создания нового рационального знания об обществе, мире и поведении; знания, способного быстро обрабатывать и концептуально свёртывать, кодировать/декодировать, алгоритмизировать огромные объёмы постоянно меняющейся информации.

Создавать и развивать новое знание должны структуры нового типа – когнитивно­разведывательные (когнитивно­аналитические) центры (КРЦ), комбинирующие наиболее сильные стороны когнитивной деятельности учёных и сотрудников аналитических подразделений спецслужб. КРЦ – неотъемлемый элемент нео­опричнины, который создаётся ею в той же степени, в какой создает её. Это – интеллектуальный аспект неоопричнины, без которого она не состоится. Современный мир – мир сетевых и психоисторических войн; участник, субъект этого мира – автоматически субъект (или объект, но в этом качестве он долго не просуществует) этих войн. Победа в психоисторической войне, во всех трёх её измерениях и, соответственно, на всех фронтах (информационном, концептуальном и смысловом/метафизическом) это победа прежде всего когнитивно­волевая. Нам, русским, необходимо обратить на это особое внимание.

Одной из главных причин поражения позднесамодержавной и позднесоветской верхушек было понижение интеллектуально­волевой планки, непонимание того, как функционирует мир, отсутствие его реальной картины (в Римском клубе это называют «высокой степенью неосознанности происходящего»).

Слабость собственной теоретической и историко­стратегической мысли позднесамодержавной и позднесоветской верхушек вкупе с кланово­олигархической обезволенностью и отсутствием идеалов приводили верхушку и её интеллектуальную обслугу («красненькие» и «зелёненькие» Э. Неизвестного) к зависимости от чужой, западной мысли, от чужих схем. А тот, кто смотрит на мир чужими глазами, рано или поздно начинает смотреть на него в чужих интересах со всеми вытекающими последствиями. Неоопричнина должна обладать новыми когнитивными методами, новым знанием о мире, его реальной картиной – самым мощным психоисторическим оружием.

Для битв в психосфере, победы в которой в условиях сегодняшнего и, тем более, завтрашнего технологического уклада, гарантируют победы во всём остальном, необходима опричнина нового типа как новый властно­интеллектуальный гиперболоид, как новое оргоружие, соответствующее настоящему и ближайшему будущему, как новый субъект стратегического действия. Таким оргоружием и субъектом в начале ХХ в. были необольшевики Ленина – «партия нового типа», а затем «партия Сталина», которая уже не была партией, но так и не стала неоорденом, утратив футуристический запал и растеряв зловещее интеллектуальное и идеологическое преимущество над противником. Именно такое преимущество должна обеспечить неоопричнине сеть КРЦ, совпадающая с ней по принципу кругов Эйлера.

Мир и Россия вступают в критический отрезок истории: пройдёт 10–20 лет, и мы будем жить в совершенно ином, чем нынешний, мире; в мире намного менее приятном, менее предсказуемом и более опасном. Сутью этого мира станет борьба за будущее по принципу «кто исключит кого», «кто сотрёт кого из Истории».

В битве за будущее сначала нужно не допустить реализации мировой верхушкой «заговора темновековья» и возникновения «мира чёрного солнца» (это – программа­минимум). Ну а после этого можно побороться и за эру Великого Кольца – светлый мир Ивана Ефремова. Или за нечто сравнимо­эквивалентное (программа­максимум). Но повторю: сначала уничтожается мир Дарта Вейдера и только после этого строится мир Дара Ветра.

Создание из РФ как обломка СССР новой исторической России, будь то в виде Евразийского Союза или чего­то похожего, в качестве ИПО с анклавами, разбросанными по всему миру и сетями, охватывающими этот мир (здесь нам больше указ Иосиф Виссарионович с его личной разведкой, чем Иван Васильевич), способна начать только новая опричнина – при всех её издержках. Иначе в истории не бывает. Она сформирует новый интеллектуально­политический слой и новых лидеров России – транснациональных (но не наднациональных) русских, которые могут легко действовать в любой точке мира, «на дальних берегах», лихо участвуя в играх всех престолов и поворачивая колесо времени в нужную сторону, но оставаясь при этом психоисторически и социокультурно русскими, носителями русских традиций и ценностей, работающими на русский интерес. Я не знаю, кто завершит этот процесс, но начать его может только неоопричнина, и в нём будет немало пота, крови и слёз, но без борьбы нет побед.

Новая опричнина, конечно же, будет нести на себе отпечаток уходящей эпохи, но в значительной степени она будет – если состоится – выстрелом из будущего. И чем дальше из будущего – а ещё лучше с двух рук, «по­македонски», – тем успешней.

История показывает: победителями становятся те, кто ухитряется нанести удар из будущего по призыву из прошлого, в нашем случае – по призыву царей грозненской опричнины. Именно такой удар позволит смыть позор горбачёвщины и ельцинщины, порождённых ими целой плеяды предателей­регрессоров, и взять реванш за август 1991 г. и октябрь 1993 г., став достойным продолжением мая 1945 г., когда наши отцы и деды расписались на стенах Рейхстага. На чем распишемся мы?