Таинственный метод суперэффективности

В советской истории существует период феноменального развития науки, техники
и экономики, о котором я хочу рассказать

В.А. Торгашев, инженер

Сверхцивилизация СССР

Начиная с середины сороковых годов создается целый ряд инновационных отраслей, таких, как атомная, ракетная, вычислительная техника, электроника, где мы, как минимум, не уступали США, а зачастую и опережали. Все остальные страны были далеко позади.

Если атомная бомба появилась в СССР в 1949 году, через 4 года после США, то первая в мире водородная бомба РДС­­6 была уже советской. Первая в мире атомная электростанция была введена в эксплуатацию в СССР летом 1954 года в Обнинске, на год раньше, чем в Англии, и на 2 года раньше, чем в США. Только в СССР были созданы атомные ледоколы («Ленин» – 1959 г.). Единственный в мире самолёт с атомным двигателем М­50А, поднявшийся в небо в 1960 году, был создан в СССР в ОКБ В.М. Мясищева. Лишь атомные подводные лодки появились в США в 1955 году, на 3 года раньше, чем в СССР.

Достижения СССР в ракетной технике и космонавтике, начиная с первого спутника, запущенного в октябре 1957 года, общеизвестны.

В 1948 году, когда в США и Англии только разрозненные коллективы занимались разработкой единичных образцов компьютеров и в мире не было ещё ни одного действующего изделия, в СССР по инициативе Сталина были созданы Институт точной механики и вычислительной техники (ИТМ и ВТ) АН СССР и Специальное конструкторское бюро N245 («СКБ­245»), как было написано в постановлении Правительства: «...для разработки и внедрения в производство средств вычислительной техники для систем управления оборонными объектами». В 1951 году создаётся первая советская цифровая вычислительная машина МЭСМ и сразу как промышленный образец. Следует заметить, что первые промышленные компьютеры в США (UNIVAC 1) и в Англии (Ferranti Mark 1) также появились в том же 1951 году. В 1953 году начинается серийное производство машин БЭСМ, «Стрела» и М­2 (для военных применений), которые находились на уровне лучших американских компьютеров того времени и существенно превосходили компьютеры других стран. Следует отметить, что и в 50­х годах советская электроника была на высоком мировом уровне.

Промышленное производство полупроводниковых транзисторов в США началось в марте 1958 года фирмой Fairchild Corp. при цене $150 за штуку. А информация о характеристиках отечественных «кристаллических триодов» была помещена в шестом номере популярного журнала «Радио» за 1955 год, а в 1956 году, на два года раньше, чем в США, началось промышленное производство.

Осенью 1957 года я, будучи студентом третьего курса ЛЭТИ, занимался на кафедре автоматики и телемеханики практической разработкой цифровых устройств на транзисторах П­16. К этому времени транзисторы в СССР были не только общедоступны, но и дёшевы (в пересчёте на американские деньги – менее доллара за штуку).

Даже в армии во время войны существовала жёсткая шкала денежных выплат и наград за личное уничтожение техники или живой силы противника, а также нанесение иного урона (например, взятие в плен офицеров противника, обладающих важной информацией).

Ещё более поразительными были успехи экономики в целом, несмотря на полное отсутствие внешних кредитов и минимальные объёмы нефтяных денег (газовых денег тогда не было).

Уже в 1947 году промышленный потенциал СССР был полностью восстановлен, а в 1950 году он вырос более чем в 2 раза по отношению к довоенному 1940 году. Ни одна из стран, пострадавших в войне, к этому времени не вышла даже на довоенный уровень, несмотря на мощные финансовые вливания со стороны США. Например, Япония достигла довоенного уровня лишь в 1955 году, хотя, если не считать ядерных бомбардировок, серьёзных разрушений там не было. Лимитированное распределение продуктов по карточкам было отменено в СССР в 1947 году, а в Англии, несмотря на помощь США, лишь в 1954 году. В сентябрьском номере журнала «Нейшнл бизнес» (National Business) за 1953 г. в статье Герберта Гарриса «Русские догоняют нас» отмечалось, что СССР по темпам роста экономической мощи опережает любую страну и что в настоящее время темпы роста в СССР в 2–3 раза выше, чем в США. Годом ранее кандидат в президенты США Стивенсон оценивал положение таким образом: если темпы роста производства в сталинской России сохранятся, то к 1970 г. объём русского производства в 3–4 раза превысит американский. Заметим, что темпы роста советской экономики в послевоенный период были намного выше, чем в довоенный.

Но начиная с середины 50­х годов, ситуация резко меняется. Снижаются темпы роста, а в ряде областей возникают настоящие провалы. Вот как сказал об этом в 1991 году японский миллиардер Хероси Теравама, обращаясь к советским экономистам: «Вы не говорите об основном, о вашей первенствующей роли в мире. В 1939 году вы, русские, были умными, а мы, японцы, дураками. В 1949 году вы стали еще умнее, а мы были пока дураками. А в 1955 году мы поумнели, а вы превратились в пятилетних детей. Вся наша экономическая система практически полностью скопирована с вашей, с той лишь разницей, что у нас капитализм, частные производители, и мы более 15% роста никогда не достигали, а вы же при общественной собственности на средства производства достигали 30% и более. Во всех наших фирмах висят ваши лозунги сталинской поры».

Выводы

Из приведённого высказывания можно сделать ряд выводов. В 1939 году в СССР был разработан новый метод повышения эффективности экономики (МПЭЭ). МПЭЭ использовался в большинстве отраслей народного хозяйства. МПЭЭ являлся эффективным как для социалистического, так и для капиталистического уклада экономики, но для социалистического уклада эффективность МПЭЭ была выше более, чем в 2 раза. В 1955 году Япония заимствовала МПЭЭ, что и обеспечило её бурный экономический рост за счёт, прежде всего, инновационных технологий («японское чудо»), а СССР в том же году отказался от МПЭЭ, что обусловило последующую деградацию экономики. Итак, в СССР с 1939 по 1955 год повсеместно применялся волшебный метод, обеспечивший беспрецедентный взлёт экономики. Об этом методе современникам неизвестно абсолютно ничего.

Моя трудовая деятельность началась в 1958 году, когда МПЭЭ уже был ликвидирован, но я хорошо помню рассказы сослуживцев, работавших в те времена, когда МПЭЭ действовал. МПЭЭ являлся совокупностью хорошо продуманных материальных и моральных стимулов для активизации творческой активности масс, направленной на снижение себестоимости и повышение качества (улучшения характеристик) разрабатываемой или уже производимой продукции. Система стимулов варьиро­
валась в зависимости от отрасли и типа предприятия. Однако в любом варианте эти стимулы не распространялись на начальников любого ранга. Возможно, для руководящих работников была отдельная система стимулов, но мне об этом неизвестно.

Материальные стимулы в организациях, занимавшихся разработками новой техники, заключались в коллективных и индивидуальных премиях, выплачиваемых сразу после приёмки разрабатываемого изделия государственной комиссией (буквально в тот же день), если в акте комиссии отмечалось улучшение характеристик изделия по отношению к техническому заданию. Для каждой характеристики, включая время и стоимость разработки изделия, имелась определенная премиальная шкала, известная разработчикам ещё до начала проектирования. Например, за каждый сэкономленный килограмм веса изделия в ОКБ­590, где мне пришлось работать, выплачивалось 500 рублей (половина месячного оклада инженера). Эту премию получали все члены коллектива, участвующего в проекте, в одинаковом размере независимо от должности. Существовали и индивидуальные премии, необходимым условием выплаты которых являлось наличие рационализаторских предложений или заявок на изобретение, благодаря которым и стало возможным улучшение характеристик изделия.

За каждую новацию авторам выплачивалась дополнительная сумма, кратная вознаграждению, полученному каждым членом коллектива, что не отменяло и обычных вознаграждений за экономический эффект, полученный от внедрения изобретения или рационализаторского предложения. Руководи­тель проекта, как правило, не занимавший административной должности, также получал дополнительную премию.

Моральные стимулы заключались в том, что лица, обеспечившие коллективу получение таких премий, ускоренно продвигались по службе и, в основном из их числа, назначались руководители проектов.

Одновременно применялись и обычные квартальные и годовые премии. Необ­ходимо отметить и хороший моральный климат в научно­технических коллективах. К людям, способным к творческой работе, коллеги относились бережно, стараясь освободить их от рутинной работы без всяких указаний начальства, так как успехи одного распространялись на всех. Иными словами, человек человеку был другом. Здесь разработчики метода учли печальный опыт стахановского движения, когда успех одного больно бил по карману и статусу других и в коллективе начинался разлад.

В оборонной промышленности в годы войны одновременно с напряжённой производственной деятельностью, велась непрерывная работа по совершенствованию технологических процессов. Так, за 4 военных года себестоимость производства большинства образцов вооружений (самолёты, танки и т.д.) была снижена в 2–3 раза. Даже винтовка Мосина, разработанная ещё в XIX веке, подешевела в 1,6 раза.

При относительно небольших затратах эффективность МПЭЭ была исключительно высока во всех отраслях народного хозяйства. МПЭЭ позволял в максимальной степени использовать творческую активность рядовых исполнителей и выявлять яркие таланты. МПЭЭ применялся и в сельском хозяйстве на уровне совхозов и МТС (машино­тракторных станций). Об этом говорит известный факт: небезизвестный всем Горбачёв получил в семнадцатилетнем возрасте орден за уборку урожая.

Главной особенностью МПЭЭ являлось то, что при его использовании не только повышалась творческая активность большого числа людей и выявлялись таланты, но также изменялась психология всех членов коллектива, а также взаимоотношения в коллективе. Любой член коллектива осознавал свою значимость для общего процесса и с готовностью выполнял любую часть работы, даже в том случае, если эта работа не соответствовала его статусу. Взаимная доброжелательность, стремление оказать помощь друг другу были совершенно типичными чертами. По сути, каждый член коллектива считал себя личностью, а не винтиком сложного механизма. Изменялись и взаимоотношения начальников с подчиненными. Вместо приказов и указаний начальник стремился разъяснить каждому подчинённому, какую роль в общем деле играет та работа, которая ему поручается. По мере становления коллективов и формирования новой психологии сами материальные стимулы отходили на задний план и уже не являлись главной движущей силой. Полагаю, что разработчики МПЭЭ рассчитывали именно на такой эффект.

Всё вышеизложенное я знаю не по рассказам очевидцев, а по личным впечатлениям. Хотя я пришел в ОКБ­590 в 1958 году, через 3 года после отмены МПЭЭ, но психология – вещь инертная. И отношение к работе в стиле МПЭЭ сохранялось длительное время даже при отсутствии внешних стимулов.

Первые три года я работал в лаборатории цифровых систем, где начал свою деятельность с нижней ступеньки – настройщика узлов бортовой цифровой вычислительной машины. Эта специальность считалась рабочей, и настройщики (два человека) работали на сдельной оплате, получая значительно больше инженеров, в то время как я работал на фиксированном окладе техника. Мое появление неизбежно приводило к финансовым потерям двух других настройщиков, поскольку число узлов было ограничено лишь опытными образцами, после изготовления которых настройщики занимались лишь ремонтом при существенно меньшей оплате. Тем не менее меня приняли очень тепло и в течение месяца знакомили с тонкостями процесса настройки. Отношение ко мне не изменилось и через пару месяцев, когда я стал настраивать в несколько раз больше узлов, чем мои коллеги, и, впоследствии, когда закончилась массовая настройка узлов. То есть для обычных рабочих парней общее дело коллектива лаборатории (создание опытных образцов БЦВМ) было важнее их личных финансовых интересов.

Работа в качестве настройщика продолжалась недолго. Уже через несколько месяцев меня стали привлекать к инженерной работе, причём не только в качестве помощника. Характерной чертой лаборатории было полное отсутствие субординации. Все друг к другу обращались по именам, в том числе и к начальнику лаборатории. Этому способствовала и небольшая разница в возрасте сотрудников лаборатории, самому старшему из которых было менее 35 лет. Начальник лаборатории или руководитель группы не просто выдавали задание, а стремились донести до каждого члена коллектива цели этого задания и его роль для решения общей задачи. Рабочий день продолжался с 9 утра до 10–11 вечера, причём на чисто добровольной основе и без какой­­либо дополнительной оплаты. Зато никто не контролировал время прихода и ухода сотрудников, что для режимных предприятий было совершенно нетипично.

Люди старшего поколения помнят фильм М. Ромма «9 дней одного года», где была хорошо показана творческая атмосфера у физиков­ядерщиков. Могу определенно утверждать, что у нас в ОКБ­590 была такая же атмосфера. Правда, в новой организации (в январе 1963 года она была ликвидирована, а все сотрудники вместе с тематикой переведены в ОКБ­680, впоследствии НПО «Электроавтоматика») эта атмосфера мгновенно исчезла, хотя люди остались те же самые. Сразу был введён жёсткий режим. За пятиминутное опоздание лишали премии, а для того, чтобы отлучиться во время рабочего дня, надо было получать разрешение заместителя начальника по режиму. В итоге после 6 вечера никого в организации не оставалось. Более того, было запрещено оставаться работать по окончании рабочего дня. Правда, большую часть времени в 1963–1964 годах я и основная часть коллектива проводили в командировках, сначала в Москве на опытном заводе, а затем в Смоленске на серийном заводе.

Об экономическом эффекте творческой атмосферы свидетельствует следующее. Мой первый проект вычислительного устройства для управления пусковыми ракетными установками для системы ПРО А­35 был выполнен за 2 года, если считать от момента получения технического задания до комплексных испытаний опытных образцов в реальных условиях. Аналогичный по сложности проект суперкомпьютера ЕС­2704, при вдвое большем по численности коллективе и том же руководителе, выполнялся уже 6 лет (1982–1988). И еще один пример. При создании советского стратегического бомбардировщика Ту­4 в качестве образца был взят американский бомбардировщик Б­29. Работа по изучению доставленного в Москву Б­29 началась в июле 1945 года. Менее чем через год, в марте 1946­го, техническая документация была передана на серийный завод. В мае 1947 года состоялся первый полёт. А с начала 1949 года бомбардировщик был принят на вооружение. В послесталинский период от начала разработки самолёта до его серийного производства проходило 8–12 лет. Ну а сейчас и того больше.

Отказ от развития

В середине 50­х годов, с приходом Сергея Хрущёва на должность руководителя СССР, МПЭЭ был тихо и незаметно отменён. Премии при завершении проектов сохранились и даже увеличились, но потеряли всякую стимулирующую роль. Теперь величина премии зависела от должностного оклада и от субъективного мнения руководства и не зависела от качества изделия и его экономических параметров. Из технического задания исчезли требования по себестоимости продукции и стоимости разработки. Объём премии был 2% от стоимости разработки. В результате стало выгодно не снижать, а, наоборот, повышать как стоимость разработки, так и себестоимость проектируемого изделия. Это привело к прекращению любых работ по совершенствованию технологических процессов. Тогда же были установлены верхние ограничения на величину сдельной оплаты труда, на размер вознаграждения за рационализаторские предложения и изобретения.

Изменился и моральный климат в коллективах. Теперь зарплата однозначно определялась окладом и не зависела от качества работы как коллективной, так и индивидуальной. Возросла роль субъективных факторов при должностных повышениях, что приводило к зависти и склокам. Иными словами, человек человеку стал чужим, а иногда и врагом.

Отмена МПЭЭ больнее всего ударила по преподавателям технических вузов. Зарплата преподавателя состояла из двух частей – оклад преподавателя и оплата научной работы. Преподавательскую деятельность оплачивал вуз из своих бюджетных средств, а оплата научной деятельности шла за счёт хоздоговорных НИР. Оклады преподавателей оставались неизменными с довоенных времён вплоть до 1991 года (с учётом десятикратной деноминации денег 1961 года). За научную работу после отмены МПЭЭ преподаватель получал половину ставки младшего или старшего научного сотрудника, меньше половины основного оклада. В годы же действия МПЭЭ научная составляющая зарплаты могла в разы превышать основной оклад при условии эффективного выполнения НИР. Известно, что зарплата некоторых профессоров достигала 20 тысяч рублей при основном окладе 4 тысячи. Недаром народная молва относила профессоров к самым богатым людям в СССР. Но и доценты были ненамного беднее, поскольку научная составляющая зарплаты не зависела от основного оклада.

Итак, исчезновение стимулов привело к остановке одного из главных двигателей советской экономики – творческой атмосферы изобретательства и новаторства. Какое­то время движение продолжалось по инерции, затем началась деградация, и в конце 80­х годов экономика разрушилась окончательно.